Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливавшийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.

Амаранта. Одно лишь это имя отзывалось в груди Верховного правителя Двора Ночи эхом, полным яда и пепла. Стоило ей вновь ступить на земли Притиании — дерзко, открыто, словно прошлое никогда не существовало, — как внутри Ризанда взрывался целый сонм призраков. Вихрь из давно минувших дней поднимался из глубин памяти, таща за собой запах гари, вкус крови и холод отчаяния. Те времена, когда он был слишком молод. Слишком доверчив. Слишком слеп. Тогда он ещё не был тем расчётливым, хладнокровным тактиком, которым надеялся стать за прошедшие века. Тогда он верил, что некоторые чудовища способны услышать голос разума. Он ошибался.

Прошлое накрывало его вязкой, удушающей волной, словно болото, затягивающее всё глубже. Иногда ему казалось, что он не вспоминает войну — он снова в ней живёт. Просыпаясь среди ночи, Ризанд ощущал запах битвы так отчётливо, будто он въелся в саму кожу: сталь, кровь, горелая плоть, железо. Медный привкус оседал на языке, вызывая тошноту, сжимая горло. Лёгкие жгло, словно он вновь вдыхал дым горящих городов. Лица приходили одно за другим. Испуганные. Разбитые. Мёртвые. Они кружили в темноте, как собственные тени, вырывая душу наружу. Крики врезались в сознание, эхом разрывали череп, разрушали невидимые стены, за которыми он так долго прятал себя. Его люди. Его воины. Его боль. Его ноша. Он так и не научился принимать то, что произошло по её вине. Не смог забыть.

Амаранта. Она была не просто врагом. Она была гнилью, облечённой в красивую оболочку. Болезнью, научившейся улыбаться. Ризанд видел в ней отвратительное создание с лицом, которого она не заслуживала. И пусть внешне она выглядела как женщина, в её глазах он никогда не находил ничего, кроме пустоты и жажды разрушения. Она отравляла всё вокруг себя. Даже воздух рядом с ней казался испорченным. Вернувшись, она вновь стала угрозой. Его дому. Его семье. Его Двору. Его людям. И на этот раз за его спиной не было отца. Были Амрена, Мор, Кассиан и Азриэль — его круг, его опора, его семья, выкованная в крови и выборе. Но Ризанд знал: достаточно выбить одну деталь — и весь механизм может полететь прямиком в Котёл. А он не умел жертвовать теми, кого любил. Не мог. Он скорее положил бы собственную жизнь на алтарь, предварительно убедившись, что все они будут в безопасности. Он выдержал бы любые пытки. Любую боль. Любые цепи. Но он не пережил бы падения Велариса. Города звёздного света. Города мечтателей. Единственного места в этом проклятом мире, где ещё существовала надежда. Веларис был его сердцем. И он не позволит превратить его в корм для чудовищ. Никогда. Ни одна тварь из свиты Амаранты не должна узнать, что Двор Ночи — это не просто кошмарные легенды и пещеры, населённые монстрами, не людьми. Фэйцами, которые готовы предавать всех и каждого. Для них Двор Кошмаров должен оставаться Двором Ночи.

В нём пульсировала ненависть — густая, вязкая, горячая. За каждый сломанный крик. За каждую загубленную жизнь. За каждую пепельную равнину, где когда-то стояли дома. Она оставляла после себя выжженную пустоту.  Амаранта исчезла, а теперь, когда мир лишь начал заживать, вернулась, окутанная ложным светом. Посланница мира. Друг. Благодетельница. Она несла торговлю. Блага. Процветание. Красивые слова, которыми можно купить доверие.  Сначала её встречали настороженно с недоверием. Потом с улыбками, с поклонами, с распахнутыми дверями. Ризанд видел лишь нож, спрятанный под шелком. Пока она очаровывала Верховных правителей одного за другим, он терпел её сладкие речи, не веря ни единому слову. Его тени следовали за ней и её прихвостнями, цепляясь за каждый шёпот, за каждое движение. Искали то, что сможет победить её, но не находили. Только официоз. Только маски. Но инстинкты кричали: она хочет корону. Не одного Двора. Всех.

Ризанд играл. Притворялся заинтересованным. Аккуратно, тонко. Словно её предложение не просто было подарком Котла, а настоящим спасением. Будто бы он нуждался в её торговле больше, чем кто бы то ни было. Пускал пыль ей в глаза так, как только мог. Как был научен жизнью.  Единственное, в чём он был уверен – если Тамлин, сын её друга, смерть которого она не смогла простить отцу Риза, не доверял ей, то и он не должен был. Верховный правитель Двора Весны как никто иной знал её натуру, знал какой она может быть. Пока он держал уши в остро, Ризанд должен был быть в сотню раз аккуратнее. И всё же, он считал, что сам должен решить её судьбу. Собственными руками должен избавить Притианию от этой хвори. Он утопал в себе, в каждой продуманной детали. Прикидывал, чего ему может стоить то или иное решение. Старался рассматривать ситуации под всеми возможными углами, чтобы быть готовым ко всему. Чтобы не стать её жертвой, а оставаться хищником, который выходит на охоту. Он сам не заметил, как начал теряться в собственных размышлениях и думах. Как искусственные натянутые улыбки начали заменять его привычные эмоции. Как потерянно он выглядел в ту пору, когда между Кассианом и Мор разгорался какой-то разговор, к которому подключались все, но не он. Как его сосредоточенный взгляд замирал в одной точке, словно сам он отсоединялся от тела и уносился куда-то вдаль.

Приглашение пришло в вычурном конверте, перевязанном дорогой лентой. Метафоры, лесть, сияющие обещания. Ризанд лишь сжал губы. Не к добру. Но он не мог отказаться. Это был шанс. И риск. Он сидел в столовой городского дома, вертя приглашение в пальцах, миллион раз проверенное на чары, словно держал кусок отравленного стекла. И всё равно — тревога не отпускала его. План пугал. Реакция близких — ещё больше. Он собирался идти один. Без Кассиана, без Азриэля, без Мор, без Амрены. Только с теми, кто принадлежит Двору Кошмаров – с теми, кому даже по-настоящему доверять не мог. Но если что-то пойдёт не так, его истинный народ должен остаться в безопасности, под защитой тех, кому он сам доверяет. Из всех них лишь Амрена могла взглянуть на это хладнокровно. Поэтому он послал за ней. Сам ждёт в томительном ожидании. Готовится, чтобы прежде, чем начать главный бой, пережить столкновение со своей правой рукой.

— Надеюсь, я не прервал тебя в самый неподходящий момент и ты не захочешь оторвать мне голову прямо здесь и сейчас, лишив светлого будущего, — устало протягивает Ризанд в сторону коридора, из которого вот-вот должна появиться Амрена. Голос звучит ровнее, чем он себя ощущает. В груди — тяжесть, будто туда положили камень. — Сегодня только мы вдвоём.

И сразу чувствует, как тон предаёт его. Это не лёгкая насмешка друга. Это голос Верховного правителя. Он не хотел, чтобы так вышло. Но слова срываются сами, огранённые нервами и усталостью. Напряжение звенит под кожей, как натянутая до предела струна. Удерживать всё сразу — страх, гнев, расчёт, ответственность — становится почти невыносимо. Ризанд медленно втягивает воздух, словно собирая себя по кускам. Он копит силы. Складывает их в воображаемый сосуд, чтобы однажды — совсем скоро — вылить всё разом на врага. Но ему приходится готовить себя не только к войне. Но и к Амрене. К её взгляду, который видит слишком глубоко. К словам, которые будут бить точно в цель. К обвинениям, от которых не спрячешься ни за титулом, ни за улыбкой.

— Празднество всё-таки состоится. — Он кладёт конверт на стол чуть резче, чем собирался. Бумага тихо шуршит по поверхности — звук кажется слишком громким в повисшей тишине. Ризанд протягивает приглашение в её сторону, позволяя рассмотреть вычурный шрифт, щедрые метафоры, сияющие обещания. То, как Сонное королевство отчаянно старается выставить себя вестником света, а не предвестником катастрофы.  Собственные пальцы едва заметно подрагивают. — Я принял решение пойти. — Он поднимает взгляд. Сначала — усталый. Потом — собранный. Потом — твёрдый. Тот самый взгляд, за которым прячется власть, выкованная веками боли. — Без вас. — Слова падают между ними, как лезвие.

Первый удар. И Ризанд чувствует, как внутри что-то сжимается, будто он только что добровольно вогнал нож себе под рёбра — и всё равно не отступит.